Распутин Валентин / Прощание с Матерой

 Вот так худо-бедно и жила деревня, держась своего мeста на яру у левого
 берега,  встречая и провожая годы, как воду, по  которой сносились с другими
 поселениями и возле  которой извечно кормились. И как нет, казалось, конца и
 края бегущей воде, нeт и веку деревне:  уходили  на погост одни, нарождались
 другие, заваливались старые постройки, рубились новые.  Так  и жила деревня,
 перемогая любые времена и напасти, триста с  лишним годов, за кои на верхнем
 мысу  намыло, поди,  с  полверсты земли,  пока не грянул  однажды слух,  что
 дальше  деревне не  живать, не бывать.  Ниже  по Ангаре  строят  плотину для
 электростанции, вода  по  реке и  речкам  поднимется  и  разольется, затопит
 многие земли  и в том числе  в первую очередь,  конечно,  Матеру. Если  даже
 поставить друг на дружку пять таких островов, все равно  затопит с макушкой,
 и  места  потом  не показать,  где там  силились люди. Придется  переезжать.
 Непросто было поверить,  что так оно и будет  на самом деле, что край света,
 которым пугали темный народ, теперь для деревни  действительно близок. Через
 год  после  первых  слухов  приехала на  катере  оценочная  комиссия,  стала
 определять  износ построек и назначать за них деньги. Сомневаться  больше  в
 судьбе  Матеры не приходилось,  она  дотягивала последние  годы.  Где-то  на
 правом берегу строился уже  новый поселок для совхоза, в который сводили все
 ближние и даже не ближние колхозы,  а  старые  деревни решено было, чтобы не
 возиться с хламьем, пустить под огонь.
  Но теперь оставалось последнее лето: осенью поднимется вода.
 
 
 2
 
  Старухи втроем сидели за самоваром и то умолкали, наливая и прихлебывая
 из блюдца, то опять как бы нехотя и устало принимались тянуть слабый, редкий
 разговор. Сидели у Дарьи, самой старой из старух; лет своих в точности никто
 из  них не знал, потому что  точность эта  осталась при крещении в церковных
 записях,  которые  потом куда-то  увезли  - концов не  сыскать.  О  возрасте
 старухи говорили так:
  -  Я, девка, уж Ваську, брата, на загорбке  таскала,  когда ты  на свет
 родилась. - Это Дарья Настасье. - Я уж в памяти находилась, помню.
  - Ты, однако, и будешь-то года на три меня постаре.
  -  Но, на три! Я замуж-то  выходила, ты кто была - оглянись-ка! Ты  ишо
 без рубашонки бегала. Как я выходила, ты должна, поди-ка, помнить.
  - Я помню.
  - Ну дак от. Куды тебе равняться! Ты супротив меня совсем молоденькая.
  Третья   старуха,   Сима,   не   могла   участвовать   в  столь  давних
 воспоминаниях, она была пришлой, занесенной в Матеру случайным ветром меньше
 десяти лет назад,- в Матеру из Подволочной, из ангарской же  деревни, а туда
 - откуда-то  из-под Тулы,  и говорила, что два раза,  до  войны  и  в войну,
 видела Москву, к  чему в  деревне по извечной  привычке не очень-то доверять
 тому,  что нельзя  проверить, относились со смешком. Как это  Сима, какая-то
 непутевая старуха, могла видеть  Москву, если никто  из них  не видел?  Ну и
 что, если рядом жила? - в Москву, поди,  всех подряд  не  пускают.  Сима, не
 злясь, не настаивая, умолкала,  а после опять  говорила то  же самое, за что
 схлопотала прозвище  "Московишна".  Оно  ей,  кстати,  шло:  Сима  была  вся
 чистенькая, аккуратная, знала немного грамоте и имела песенник, из  которого
 порой под  настроение тянула  тоскливые и  протяжные песни о горькой судьбе.
 Судьба ей,  похоже,  и  верно досталась не сладкая,  если  столько  пришлось
 мытариться,  оставить в войну родину, где выросла, родить единственную  и ту
 немую девчонку и теперь на старости лет остаться с малолетним  внучонком  на
 руках, которого  неизвестно  когда  и  как  поднимать.  Но Сима  и сейчас не
 потеряла  надежды сыскать старика, возле которого она могла бы  греться и за
 которым могла бы ходить  - стирать, варить, подавать. Именно по этой причине
 она и попала в свое время в Матеру: услышав, что  дед Максим остался бобылем
 и  выждав для  приличия срок, она снялась из Подволочной, где  тогда жила, и
 отправилась за счастьем  на  остров. Но  счастье не  вылепилось: дед  Максим
 заупрямился,  а бабы,  не знавшие  Симу как следует,  не помогли:  дед  хоть
 никому и не надобен, да свой дед, под чужой бок подкладывать  обидно. Скорей
 всего  деда Максима  напугала  Валька, немая  Симина девка, в  ту  пору  уже
 большенькая,  как-то  особенно  неприятно  и  крикливо   мычавшая,   чего-то
 постоянно  требующая, нервная. По  поводу неудавшегося сватовства в  деревне
 зубоскалили:  "Хоть  и  Сима, да  мимо", но  Сима  не  обижалась.  Обратно в
 Нодволочную она не поплыла, так и осталась в Матере, поселившись в маленькой
 заброшенной избенке на нижнем краю. Развела огородишко,  поставила  кросна и
 ткала из тряпочных дранок дорожки для  пола - тем и  пробавлялась. А Валька,
 пока она жила с матерью, ходила в колхоз.
  Сейчас  возле Симы  терся  Колька,  внучонок на  пятом  году,  Валькина
 находка. Мальчишка был  не в  мать,  не немой, но говорил плохо и мало,  рос
 диким,  боязливым,  не отходящим  от бабкиной юбки - не ребенок,  а бабенок.
 Старухи жалели его, приласкивали - он сильнее  жался к Симе и смотрел на них
 с каким-то недетским, горьким и кротким пониманием.
  - Ты кто такой, чтобы на меня так глядеть? - удивлялась Дарья.  - Че ты
 там  за мной видишь - смерть мою? Я про нее и без тебя знаю. Ишь, уставился,
 немтырь, как гвоздь.