Распутин Валентин / Прощание с Матерой
- Ой, не трави ты мое сердце! - обмирала Настасья и прижимала к груди
дряблые руки, закрывала глаза. - Я там в одну неделю с тоски помру. Посередь
чужих-то! Кто ж старое дерево пересаживает?!
- Всех нас, девка, пересаживают, не однуе тебя. Всем тепери туды
дорога. Только успевай, господь, прибирай. Настасья, не соглашаясь, качала
головой:
- Не равняй меня, Дарья, не равняй. Вы все в одном будете месте, а я на
отдельности. Вы, которые с Матеры, друг к дружке соберетесь, и веселей, и
будто дома. А я? Ой, да че говореть?!
- Сколько нас, всех-то? - рассудительно отвечала Дарья. - Никого уж не
остается. Погляди-ка: Агафью увезли, Василису увезли, Лизу в район
сманивают. Катеринин парень по сю пору места себе не выберет, мечется как
угорелый. А когды выбирать, ежли вино не все до капельки выпито. Наталья
говорит: может, к дочери поеду на Лену...
- Татьяна, Домнида, Маня, ты, Тунгуска... Околоток хороший наберется.
Не мое кукованье.
- От и вся Матера! Господи!
- А я уж про себя молчу. Молчу-у, молчу, - заунывно подхватила Сима и
опять притянула к себе Кольку. - Мы с Коляней сядем в лодку, оттолкнемся и
покатим куда глаза глядят, в море-окиян...
У Симы не было своей собственности, не было родственников, и ей
оставалась одна дорога - в Дом престарелых, но и на этой дороге теперь, как
выяснилось, появилось препятствие: Колька, в котором она души не маяла. С
мальчишкой в Дом престарелых не очень хотели брать. Валька, немая Симина
дочь, свихнулась и потерялась. Взяв годы и познав мужика, одного, другого,
третьего, Валька пошла во вкус и так полюбила это дело, что уже и сама без
стесненья напрашивалась на ночные игры. И очень скоро наиграла Кольку. Сима
гонялась за Валькой с палкой, матери, жены кляли ее на чем свет стоит, и
осатаневшая Валька сбежала, вот уже больше года от нее не было ни слуху ни
духу. Симу научили подать в розыск, но при той неразберихе и движении,
которые начались теперь на Ангаре, при Валькиной немоте и документальной
неоформленности, отыскать ee было нелегко.
- Если и найдется, Коляню я ей так и так не отдам, - говорила Сима. -
Мы с Коляней хоть поползем, да на одной веревочке.
- Ты пошто его не учишь говореть-то как следует? - попрекала Дарья. -
Он вырастет, он тебя не похвалит.
- Я учу. Он может говорить. Коляня у нас молчаливый.
- Пришибло мальчонку. Он все понимает.
- Пришибло.
Не спрашивая у Настасьи, Дарья взяла ее стакан, плеснула в него из
заварника и подставила под самовар - большой, купеческий, старой работы,
красно отливающий чистой медью, с затейливым решетчатым низом, в котором
взблескивали угли, на красиво изогнутых осадистых ножках. Из крана ударила
тугая и ровная, без разбрызгов, струя - кипятку, стало быть, еще вдосталь, -
и потревоженный самовар тоненько засопел. Потом Дарья налила Симе и добавила
себе - отдышавшись, приготовившись, утерев выступивший пот, пошли по новому
кругу, закланялись, покряхтывая, дуя в блюдца, осторожно прихлебывая
вытянутыми губами.
- Четвертый, однако, стакан, - прикинула Настасья.
- Пей, девка, покуль чай живой. Там самовар не поставишь. Будешь на
своей городской фукалке в кастрюльке греть.
- Пошто в кастрюльке? Чайник налью.
- Без самовара все равно не чай. Только что не всухомятку. Никакого
скусу. Водопой, да и только.
И усмехнулась Дарья, вспомнив, что и в совхозе делают квартиры
по-городскому, что и она вынуждена будет жить в тех же условиях, что и
Настасья. И зря она пугает Настасью - неизвестно еще, удастся ли ей самой
кипятить самовар. Нет, самовар она не отменит, будет ставить его хоть в
кровати, а все остальное - как сказать. И не в строку, потеряв, о чем
говорили, заявила с неожиданно взявшей обидой:
- Доведись до меня, взяла бы и никуды нe тронулась. Пушай топят, ежли
так надо.
- И потопят, - отозвалась Сима.
- Пушай. Однова смерть - че ишо бояться?!
- Ой, да ить неохота утопленной быть, - испуганно остерегла Настасья. -
Грех, поди-ка. Пускай лучше в землю укладут. Всю рать до нас укладали, и нас
туды.
- Рать-то твоя поплывет.
- Поплывет. Это уж так, - сухо и осторожно согласилась Настасья.
И чтобы отвести этот разговор, ею то заведенный, Дарья вспомнила:
- Че-то Богодул седни не идет.
- Уж, поди-ка, на подходе где. Богодул когда пропускал.
- С им грешно, и без его тоскливо.
- Ну дак, Богодул! Как пташка божия, только что матерная.
- Окстись, Настасья.
- Прости, осподи! - Настасья послушно перекрестилась на иконку в углу и
неудобно, со всхлипом вздохнула, прихлебнула из блюдца и снова
перекрестилась, повинившись на этот раз шепотком молитвы.
Угарно и сладко пахло от истлевающих в самоваре углей, косо и лениво
висела над столом солнечная пыль, едва шевелящаяся, густая; хлопал крыльями
и горланил в ограде петух, выходил под окно, важно ступая на крепких, как
скрученных, ногах, и заглядывал в него нахальными красными глазами. В другое
окно виден был левый рукав Ангары, его искрящееся, жаркое на солнце течение
и берег на той стороне, разубранный по луговине березой и черемухой, уже
запылавшей от цвета. В открытую уличную дверь несло от нагретых деревянных
мостков сухостью и гнилыо. На порог заскочила курица и, вытягивая уродливую,
наполовину ощипанную шею, смотрела на старух: живые или нет? Колька топнул
на нее, курица сорвалась и зашлась, залилась в суматошном кудахтанье, не
унося его далеко, оставаясь тут же, на крыльце. И вдруг заметалась, забилась
в сенях, наскакивал на стены и уронив ковшик с ушата, в последнем отчаянии
влетела в избу и присела, готовая хоть под топор. Вслед за нeй, что-то бурча
под нос, вошел лохматый босоногий старик, поддел курицу батожком и выкинул в
сени. После этого распрямился, поднял на старух маленькие, заросшие со всех
сторон глаза и возгласил:
- Кур-рва!
- Вот он, святая душа на костылях, - без всякого удивления сказала
Дарья и поднялась за стаканом. - Не обробел. А мы говорим: Богодул че-то не
идет. Садись, покуль самовар совсем не остыл.
|
|