Распутин Валентин / Прощание с Матерой

 -  Кур-рва!  -  снова  выкрикнул,  как  каркнул, старик.  -  Самовар-р!
 Мер-ртвых гр-рабют! Самовар-р!
  - Кого грабют? Чо  ты мелешь?! - Дарья налила чай, но насторожилась, не
 убрав стакан  из-под  крана. Такое теперь время,  что  и нельзя поверить, да
 приходится;  скажи кто, будто остров сорвало  и  понесло  как щепку  -  надо
 выбегать и смотреть, не понесло ли взаправду. Все,  что недавно еще казалось
 вековечным и неподатным, как камень, с такой легкостью помчало в тартарары -
 хоть глаза закрывай.
  - Хресты рубят, тумбочки пилят! - кричал Богодул и бил о пол палкой.
  - Где - на кладбище, че ли? Говори толком.
  - Там.
  - Кто? Не тяни ты душу, - Дарья поднялась, выбралась из-за стола. - Кто
 рубит?
  - Чужие. Черти.
  - Ой, да кто ж это такие? - ахнула Настасья. - Черти, говорит.
  Торопливо повязывая распущенный за чаем платок, Дарья скомандовала:
  - Побежали, девки. То ли рехнулся, то ли правду говорит.
 
 
 3
 
  Кладбище лежало за деревней по  дорогe на мельницу,  на  сухом песчаном
 возвысье, среди берез и сосен, откуда далеко окрест просматривалась Ангара и
 ее берега.
  Первой,  сильно  клонясь  вперед  и вытянув  руки,  будто  что  обирая,
 двигалась Дарья с сурово  поджатыми губами, выдающими беззубый рот; за ней с
 трудом поспевала Настасья:  ее  давила одышка,  и  Настасья, хватая  воздух,
 часто кивала головой.  Позади,  держа  мальчонку  за  руку,  семенила  Сима.
 Богодул, баламутя деревню, отстал, и старухи ворвались на кладбище одни.
  Те, кого Богодул называл чертями, ужи  доканчивали свое дело, стаскивая
 спиленные  тумбочки, оградки и  кресты  в кучу, чтобы  сжечь их одним огнем.
 Здоровенный,  как  медведь, мужик  в  зеленой брезентовой куртке и  таких же
 штанах, шагая по могилам,  нес в охапке ветхие  деревянные надгробия,  когда
 Дарья,  из  последних  сил  вырвавшись  вперед,  ожгла  его  сбоку  по  руке
 подобранной палкой.  Удар был слабым, но мужик  от  растерянности  уронил на
 землю свою работу и опешил:
  - Ты чего, ты чего, бабка?!
  - А ну-ка марш отседова, нечистая сила! - задыхаясь от страха и ярости,
 закричала Дарья и снова замахнулась палкой. Мужик отскочил.
  - Но-но, бабка. Ты это... ты руки  не распускай. Я тебе их свяжу. Ты...
 вы... - Он полоснул большими ржавыми глазами по старухам. -  Вы откуда здесь
 взялись? Из могилок, что ли?
  - Марш  -  кому говорят! -  приступом  шла на мужика Дарья. Он пятился,
 ошеломленный ее страшным, на все готовым видом. - Чтоб счас же  тебя тут  не
 было,  поганая  твоя душа! Могилы зорить...  - Дарья взвыла.  - А ты  их тут
 хоронил?  Отец, мать  у тебя тут лежат? Ребяты  лежат?  Не  было  у тебя,  у
 поганца, отца с матерью. Ты не  человек. У какого человека духу  хватит?!. -
 Она  взглянула на  собранные, сбросанные как попало кресты и  тумбочки и еще
 тошней  того  взвыла. - О-о-о! Разрази ты его, господь,  на этом  месте,  не
 пожалей. Не пожалей! Не-ет, - кинулась она опять  на мужика. - Ты отсель так
 не уйдешь. Ты ответишь. Ты перед всем миром ответишь.
  - Да отцепись ты,  бабка! - взревел мужик. - Ответишь. Мне приказали, я
 делаю. Нужны мне ваши покойники.
  -  Кто  приказал? Кто  приказал? -  бочком подскочила к нему  Сима,  не
 выпуская Колькиной ручонки.  Мальчишка, всхлипывая, тянул ее назад, подальше
 от  громадного  разъяренного  дяди,  и  Сима,   поддаваясь   ему,  отступая,
 продолжала выкрикивать: - Для вас святого места на земле не осталось! Ироды!
  На  шум  из  кустов вышел  второй  мужик - этот  поменьше,  помоложе  и
 поаккуратней,  но  тоже оглоблей нe  свернешь  и тоже  в зеленой брезентовой
 спецовке - вышел с топором в руке, и, остановившись, прищурился.
  - Ты  посмотри,  -  обрадовался  ему медведь. -  Наскочили,  понимаешь.
 Палками машут.
  - В чем дело, граждане затопляемые?  - важно спросил второй мужик. - Мы
 санитарная    бригада,    ведем   очистку   территории.    По   распоряжению
 санэпидстанции.
  Непонятное слово показалось Настасье издевательским.
  -  Какой  ишо сам-аспид-стансыи?  -  сейчас же подернулась она.  -  Над
 старухами измываться!  Сам ты аспид! Обои вы аспиды ненасытные!  Кары на вас
 нету. И ты меня топором не пужай. Не пужай, брось топор.
  - Ну оказия! - мужик воткнул топор в стоящую рядом сосну.
  - И не шуренься.  Ишь, пришуренил  разбойничьи свои  глаза.  Ты  на нас
 прямо гляди. Че натворили, аспиды?
  -  Че   натворили?!  Че  натворили?!  -  подхватив,  заголосила  Дарья.
 Сиротливые,  оголенные могилы,  сведенные  в  одинаково  немые  холмики,  на
 которые она  смотрела  в горячечной муке,  пытаясь осознать содеянное  и все
 больше помрачаясь от него, вновь подхлестнули ее своим обезображенным видом.
 Не помня  себя, Дарья бросилась опять с палкой на медведя, бывшего ближе, но
 он перехватил и выдернул палку.  Дарья  упала на колени. У нее недостало сил
 сразу  подняться,  но  она  слышала,  как  истошно  кричала  Сима  и  кричал
 мальчишка,  как  в  ответ  кричали что-то мужики, потом  крик,  подхваченный
 многими голосами, разросся, распахнулся; кто-то подхватил ее, помогая встать
 на  ноги,  и Дарья  увидела,  что  из  деревни  прибежал  народ.  Тут были и
 Катерина, а Татьяна, и Лиза, и ребятишки, Вера, дед Егор, Тунгуска, Богодул,
 кто-то  еще.  Шум  стоял несусветный.  Мужиков  окружили,  они  не  успевали
 огрызаться. Богодул завладел топором, который был воткнут в сосну, и, тыча в
 грудь медведю острым суковатым батожком,  другой рукой, оттянутой назад, как
 наизготовку, покачивал топор. Дед Егор молча и  тупо смотрел то  на кресты и
 звезды, обломавшиеся с тумбочек, то  на  сотворивших  все это  мужиков. Вера
 Носарева,  крепкая  бесстрашная  баба,  разглядела  на  одной  из   тумбочек
 материнскую  фотографию  и  с такой  яростью  кинулась на  мужиков, что  те,
 отскакивая и обороняясь от нее, не на шутку перепугались. Шум поднялся с еще
 большей силой.