Распутин Валентин / Живи и помни

     С этого часа она словно бы выглядывала из себя: что  же  будет  дальше?
 Справляла домашнюю работу, ходила на работу колхозную,  оставаясь  на  людях
 такой же, какой была всегда, а сама все  время  озиралась,  пугаясь  каждого
 стороннего звука. Но ждать, когда не знаешь как следует,  чего  ждешь,  было
 больше невмоготу, и на субботу Настена затеяла баню. Семеновна отговаривала,
 ссылаясь на морозы, но Настена настояла на своем: она сама  натаскает  воды,
 сама протопит, им останется только помыться.
      Она могла бы спроворить баню быстро, дело нехитрое, но нарочно не стала
 торопиться. Наколола пополам с  сосновыми  негарких  березовых  дров,  позже
 обычного растопила каменку. День был холодный - морозы только  еще  начинали
 сдавать, - но спокойный и ясный.  Поднимаясь  от  Ангары  с  водой,  Настена
 невольно всякий раз посматривала на дым из  трубы:  его  черный  от  березы,
 прямой столб уходил без ветра высоко  и  был  виден  издалека.  Она  нагрела
 полный, сверх надобности, чан воды, помыла пол и полок, прикрыла трубу и уже
 в сумерках пошла звать стариков, не забыв сказать им, чтобы они прихватили с
 собой керосину для лампы.
      Она была как во сне, двигаясь почти ощупью и не чувствуя ни напряжения,
 ни усталости за день, но делала все точно так,  как  и  задумала.  Дождалась
 стариков, собрала белье и на вопрос Семеновны, с кем пойдет мыться, соврала,
 что пойдет с Надькой. Обычно Настена звала с собой  в  баню  кого-нибудь  из
 соседок; смотреть на свое голое закисающее тело было  больно  и  горько,  на
 глаза наворачивались слезы. Но сегодня ей предстояло обойтись без  подружки.
 В темноте, когда ночь еще не выстоялась и не посветлела,  Настена  добралась
 до бани, занавесила изнутри тряпкой окошечко и разделась, решив  похлюпаться
 наскоро, потому что  ее  загаданный  час,  по  всей  видимости,  должен  был
 наступить позже.
      Помывшись, Настена вернулась домой, прибрала при лампе  перед  зеркалом
 волосы и сказала старикам, что пойдет посидеть
      к Надьке, с которой будто бы ходила в баню. К Надьке Настена  и  правда
 заскочила, но ненадолго и без всякого дела, лишь бы показаться на глаза. Она
 торопилась обратно  в  баню.  Тихонько,  по-воровски,  подкралась  к  двери,
 опасаясь, что опоздала, и прислушалась, нет ли кого внутри, потом  осторожно
 вошла. Баня еще не выстыла, и, чтобы не взопреть,  Настена  пристроилась  на
 порожке. Если кто и появится, она успеет подняться и посторониться,  а  пока
 оставалось только ждать.
      Из деревни доносились последние слабые голоса,  лай  собак,  затем  все
 стихло. На  Ангаре  изредка  с  тугим  бегущим  звоном  покалывало  лед,  да
 вздыхала, остывая, баня. Настена сидела  в  полной  темноте,  едва  различая
 окошко, и чувствовала себя в оцепенении маленькой несчастной зверюшкой.  Что
 бы человеку здесь среди ночи делать? Она  попыталась  о  чем-нибудь  думать,
 что-нибудь вспомнить и не смогла: то, что просто  было  среди  людей,  здесь
 оказалось невозможным.
      Позже, когда от двери стало сильно поддувать, она перешла на лавку.
      Видно, она все-таки задремала, потому что не слышала шагов. Дверь вдруг
 открылась, и что-то, задевая ее, шебурша, полезло в баню. Настена вскочила.
      - Господи! Кто это, кто? - крикнула она,  обмирая  от  страха.  Большая
 черная фигура на мгновение застыла у двери, потом кинулась к Настене.
      - Молчи, Настена. Это я. Молчи.
      В деревне взнялись и затихли собаки.
 
         "2 "
 
      Атамановка лежала на правом берегу Ангары  и  была  всего  на  тридцать
 дворов - не деревня, а деревушка. Несмотря на свое звучное название,  лежала
 она одиноко и потихоньку да помаленьку, еще с  довоенных  лет,  хирела:  уже
 пять изб - и избы крепкие, не какие-нибудь развалюхи,  -  стояли  мертво,  с
 заколоченными окнами. Почему мелели деревни в войну, и объяснять нечего, тут
 причина на всех одна, но из Атамановки люди  начали  сниматься  еще  раньше,
 особенно молодые,  из  тех,  кто  не  успел  зарасти  своим  хозяйством.  Их
 сманивали к себе поселения побольше да пошумней, с видом  на  будущее,  а  у
 Атамановки его не было. Она построилась когда-то на отшибе, до самой ближней
 деревни по своей стороне, до Карды, где располагался сельсовет,  к  которому
 была приписана Атамановка, насчитывалось больше двадцати верст.  Правда,  до
 Рыбной на другом берегу Ангары было ближе, но Рыбная всегда держалась  своих
 нижних соседей:
      там сельсовет, магазины, начальство, в ту сторону район, туда и шли  со
 всякой нуждой, а в  Атамановку  заплывали  редко.  Мимо  Атамановки  шлепали
 пароходы, провозили новости - многое проходило мимо нее, маячившей на берегу
 тускло и сиротливо. Даже о войне здесь узнали только на другой день.
      Судьба ее, надо сказать, не вечно была такой незаметной. Свое  название
 Атамановка получила  от  другого,  еще  более  громкого  и  пугающего  -  от
 Разбойниково. Когда-то в старые годы здешние  мужички  не  брезговали  одним
 тихим и прибыльным промыслом: проверяли идущих с Лены золотишников.  Деревня
 для этого стоит куда как удобно: хребет  здесь  подходит  почти  вплотную  к
 Ангаре, и миновать деревню стороной никак нельзя, хочешь не хочешь,  а  надо
 выходить на дорогу. В самом узком  месте  возле  речки  отчаянные  головы  и
 караулили ленских старателей - слава такая о деревне  держалась  прочно.  От
 устной молвы название  "Разбойниково"  перекочевало  в  бумаги,  но  еще  до
 Советской власти  кому-то  в  волости  оно  показалось  неприличным,  и  его
 заменили "Атамановкой" - и смысл вроде остается, и уши не  коробит.  Местный
 народ, кстати, с этим переименованием почему-то не согласился. Еще и теперь,
 спустя много лет, старики из Карды,  из  Рыбной,  из  других  деревень,  как
 сговорившись, повторяли одно и то же:
      - Вся деревня занималась  разбоем,  а  захотели  на  какого-то  атамана
 свалить. Нет уж, не выйдет.