Распутин Валентин / Живи и помни

     Тяжелой, подрагивающей рукой он погладил Настену по  голове.  Это  было
 первое, похожее на  ласку,  прикосновение.  Настена  вздрогнула  и  сжалась,
 по-прежнему не зная, что делать и что говорить. Он убрал руку, спросил:
      - Как вы тут хоть жили?
      - Тебя ждали, - сказала она.
      -  Дождались.  Дождали-ись.  Герой  с  войны  пришел,  принимай,  жена,
 хвастай, зови гостей.
      Продолжать этот разговор было ни к чему. Так много всего  свалилось  на
 них одним махом, такой клубок неясного, нерешенного, запутанного громоздился
 перед ними, что подступаться к нему, откуда ни  возьми,  было  страшно.  Они
 долго молчали, потом Настена, вспомнив, предложила:
      - Может, помоешься?
      - Надо помыться, - торопливо и даже как будто  обрадован-но  согласился
 он. - Ты же для меня баню топила, я знаю. Скажи, для меня?
      - Для тебя.
      - Я уж и не помню, когда мылся.
      Он отошел к каменке, булькнул там в чане водой.
      - Остыла, поди, совсем? - зачем-то спросила она.
      - Сойдет.
      Настена слышала, как он нашарил по памяти деревянный костыль у двери  и
 повесил на него полушубок, как стянул у порожка валенки и стал  раздеваться.
 Чуть различимая корявая фигура приблизилась к Настене.
      - Ну что, Настена, один я не справлюсь. Подымайся, спину потереть надо.
      Он повалил ее на пол. От бороды его, которой он тыкался Настене в лицо,
 почему-то пахло овчиной, и она  все  время  невольно  отворачивала  лицо  на
 сторону. Все произошло так быстро, что Настена не  успела  опомниться,  как,
 взъерошенная и очумелая, снова сидела на лавке у занавешенного оконца, а  на
 другой лавке, осторожно пофыркивая,  плескался  этот  полузнакомый  человек,
 ставший опять ее мужем. И ничего - ни утешения и ни горечи - она не ощутила,
 одно только слабое  и  далекое  удивление  да  неясный,  неизвестно  к  чему
 относящийся стыд.
      Он помылся и стал одеваться.
      - Надо было хоть белье тебе принести,  -  сказала  Настена,  все  время
 заставляя себя не казаться чужой, подталкивая себя к разговору.
      - - Черт с ним, с бельем, - отозвался он. -  Я  тебе  счас  скажу,  что
 перво-наперво  понадобится.   Завтра   отдохни,   выспись,   а   послезавтра
 переправь-ка сюда мою "тулку", пока меня зверь не загрыз. Живая она?
      - Живая.
      - Ее обязательно. Спички там, соль, какую-нибудь посудину  для  варева.
 Сама сообразишь, что надо. Провиант к патронам у отца  поскреби,  да  только
 так, чтоб не заметил.
      - А что я ему скажу про ружье?
      - Не знаю. Что хошь говори. Как-нибудь вывернешься... Запомни еще  раз:
 никто про меня не должен даже догадываться. Никто. Не было меня  и  нет.  Ты
 одна в  курсе...  Придется  тебе  пока  подкармливать  меня  хоть  немножко.
 Принесешь ружье - мяса я добуду, а хлеб не  подстрелишь.  Послезавтра  приду
 так же попозже. Рано не ходи,  смотри,  чтоб  не  уследили.  Теперь  ходи  и
 оглядывайся, ходи и оглядывайся.
      Он говорил спокойно, ровно, голос его в тепле заметно отмяк, и все же в
 нем слышалось и нетерпение, и постороннее тревожное усилие.
      - Погрелся, помылся, даже подфартило с родной бабой  поластиться.  Пора
 собираться.
      - Куда ты пойдешь? - спросила Настена.
      Он хмыкнул:
      - Куда... Куда-нибудь. К родному брату, к серому  волку.  Не  забудешь,
 значит, послезавтра?
      - Не забуду.
      - И подожди меня здесь, а там уговоримся, как дальше. Ну, я поехал.  Ты
 немножко помешкай, сразу не вылазь.
      Он зашуршал полушубком и примолк.
      - Ты хоть сколько рада, что я живой пришел? - неожиданно спросил  он  с
 порога.
      - Радая.
      - Не забыла, значит, кто такой я тебе есть?
      - Нет.
      - Кто?
      - Муж.
      - Вот: муж, - с нажимом подтвердил он и вышел.
      Мало что понимая, она вдруг спохватилась: а муж ли? Не оборотень ли это
 с ней был? В темноте разве разберешь? А они, говорят, могут так прикинуться,
 что и среди бела дня не отличишь от настоящего.  Не  умея  правильно  класть
 крест, она как попало перекрестилась и зашептала подвернувшиеся  на  память,
 оставшиеся с детства слова давно забытой молитвы. И замерла от предательской
 мысли: а разве не лучше, если бы это и вправду был только оборотень?
 
         "4  "
 
      Андрей Гуськов понимал: судьба его свернула в тупик, выход из  которого
 нет. Вперед еще  есть  какой-то  путь,  совсем,  видно  недальний,  пока  не
 упрешься в стену, а поворотить назад уже нельзя... Ничего не выйдет.  И  то,
 что обратной,  дороги  для  него  не  существовало,  освобождало  Андрея  от
 излишних раздумий. Теперь приходилось жить только одним: будь что будет.
      В эти первые, прожитые в родных местах дни больше  всего  его  донимали
 воспоминания о том, как три с половиной  года  назад  он  уезжал  отсюда  на
 фронт. Вся череда почти двух недель от первого известия о войне до  прибытия
 в Иркутск, где формировалась дивизия, вставала перед ним  настолько  живо  и
 ярко, что становилось не по себе от ее близости, от ее словно  бы  вчерашней
 законченности. Память удержала даже чувства, которые он испытывал, и чувства
 эти, похоже, теперь повторялись: та же, что  и  тогда,  была  сейчас  в  нем
 оглушенность, неспособность соображать, что будет дальше, та же ненадежность
 всего, что с ним сталось,  злость,  одиночество,  обида,  тот  же  холодный,
 угрюмый и неотвязный страх - многое, вплоть до  случайных  настроений,  было
 тем же, с одной лишь громадной разницей: все это теперь оказалось словно  бы
 вывернутым своей обратной, изнаночной  стороной,  которая  подтверждалась  и
 обстановкой. Вот он там же, где был, откуда начинал свой поход, но уже не на
 правом, а на левом берегу Ангары, и тогда стояло лето, а сейчас глухая зима.