Распутин Валентин / Живи и помни

Тогда он уходил на войну, теперь вернулся, тогда уходил вместе со многими  и
 многими, теперь пришел назад один, своей, отдельной дорожкой. Судьба, сделав
 отчаянный вывертыш, воротила чего на старое место,  но  по-прежнему,  как  и
 тогда, во всю близь, |во весь рост перед ним стояла смерть, зашедшая на этот
 раз для верности со спины, чтобы он не  смог  уйти.  Он  вообще  существовал
 сейчас какой-то обратной, спячивающейся жизнью, в которой невозможно понять,
 куда ступишь следующим шагом. После этой  его  жизни  воспоминания,  похоже,
 остаться не могли.
      Семь атамановских  мужиков,  призванных  по  первому  набору,  в  числе
 которых был и Гуськов,  уезжали  из  деревни  на  пяти  ходках:  провожающих
 набралось почти столько же, сколько  фронтовиков.  Но  Андрей  простился  со
 своими дома: ни к чему  растягивать  слезы  и  причитания,  а  себе  травить
 попусту душу. То, что приходится обрывать, надо обрывать сразу, так же сразу
 он надеялся когда-нибудь (а то до этого уже было недалеко) закончить  жизнь,
 не хватаясь за надежды, которые не держат. Он обнялся  с  матерью,  отцом  и
 Настеной у ворот, прыгнул в ходок и понужнул коня, а отъезжая,  выдержал  не
 оглянуться; только за поскотиной, когда  Атамановка  скрылась  из  виду,  он
 натянул вожжи и дождался остальных, чтобы ехать одним обозом.
      В Карде они пересели на пароход, к которому подгадывали,  и  спустились
 на нем в райцентр, а через день этот  же  пароход  на  обратном  пути  повез
 собранную со всего района команду в  Иркутск.  Рано  утром  проплывали  мимо
 Атамановки. Карауля ее, не спали, еще издали принялись вразнобой кричать, не
 понимая, что и, главное, зачем кричат, но Андрей смотрел на деревню молча  и
 обиженно, он почему-то готов был уже не войну, а деревню обвинить в том, что
 вынужден ее покидать. Мужики все же добились: на берег выскочили люди и тоже
 в ответ закричали, замахали платками, фуражками, но пароход  шел  далеко,  и
 узнать кого-нибудь или услышать было нельзя. Андрею показалось, что он видел
 среди них Настену;  он  не  был  в  точности  уверен,  что  это  она  однако
 обозлился:  зачем,  ну  зачем  устраивать  эту  никому  не  нужную   потеху?
 Простились, все, что следовало, сказали друг другу -  достаточно,  войну  не
 заворотишь. Но знай  он,  что  та  фигура  которую  он  принял  за  Настену,
 действительно Настена и была, ему, пожалуй, стало бы легче, а злость  потому
 и проглянула, что он этого наверняка не знал. Невольная обида  на  все,  что
 оставалось на месте, от чего его отрывали и за что ему  предстояло  воевать,
 долго не проходила, она и вызвала то  обещание,  которое  он  тогда  дал,  о
 котором помнил все эти годы и которое теперь ненароком сдержал. Не ради него
 он, конечно, вернулся, нет, но и оно сейчас, исполнившись, с  самого  начала
 не казалось пустым, и в нем  чудилась  какая-то  приманчивая  и  достоверная
 сила, взявшаяся помогать Гуськову в его судьбе.
      Пароход шлепал против течения трое суток,  ехали  шумно,  ордой,  вовсю
 отдавшись горькому веселью, хорошо понимая, что это  последние  свободные  и
 безопасные дни. Андрей держался особняком, он не приучился к водке. Подолгу,
 как истукан, торчал на борту и смотрел перед собой. В разгаре было лето, все
 дни ходило по небу яркое солнце, катилась Ангара, от которой в воздухе стоял
 звон, и плыли, плыли мимо  знакомые  берега,  деревни  и  острова,  плыли  и
 уплывали, скрываясь позади. При одной мысли, что он, быть может,  видит  все
 это в последний раз, у Гуськова схватывало сердце. Лучше было бы  спуститься
 вниз и присоединиться к своим - не ему одному  было  тошно,  или  завалиться
 спать, подложив мешок под голову, забыться, потеряться, пока не поднимут  по
 команде, но он не уходил и, донимая душу тоскливой пыткой,  терзая  и  жалея
 себя, продолжал смотреть, думать и мучиться. И чем больше  он  смотрел,  тем
 ясней и непоправимей замечал,  как  спокойно  и  безразлично  к  нему  течет
 Ангара, как равнодушно, не замечая его, скользят мимо берега, на которых  он
 провел все свои годы, - скользят, уходя к другой жизни  и  другим  людям,  к
 тому, что придет ему на смену. Его обидело:  что  же  так  скоро?  Не  успел
 уехать, оторваться, а уже  позабыто,  похоронено  все,  чем  он  был  и  чем
 собирался стать: значит, ступай и умирай, ты для нас  конченый  человек.  Да
 неужели и впрямь конченый? Отказываясь, со взыгравшим недобрым упрямством он
 вслух пообещал:
      - Врете: выживу. Рано хороните. Вот увидите: выживу. Уж  с  вами-то  ни
 черта не сделается - увидите.
      На фронте он оставил эту надежду. В первых же боях его  ранило,  но,  к
 счастью,  легко,  пуля  прошила  мякоть  левой  ноги,  и  уже  через  месяц,
 прихрамывая, он вернулся в часть. Мысль  о  спасении  казалась  в  то  время
 бессмысленной, не он один прятал ее так далеко, что  и  сам  себе  не  часто
 признавался, есть она в нем или нет: чтобы уберечь, не  доставать  на  свет,
 под пули. Столько он перевидал рядом с  собой  смертей,  что  и  собственная
 представлялась неминуемой:  не  сегодня  -  так  завтра,  не  завтра  -  так
 послезавтра, когда подвернет очередь. Здесь, на войне,  мирная  жизнь,  кому
 она выпадет, чудилась вечной, странно было думать, что она может длиться год
 за годом десятки лет, как у деревьев или камней: время  здесь  имело  другие
 измерения.